Current mood:

sick

...привыкай, привыкай...

Дверь входная не заперта, ибо внутри нет ничего, что задержит взгляд. Зане взгляд, не задерживаясь, превращается в свет, иже горит не числом потребляемых ватт, а числом потреблённых лет. И век огрызается из-под оплывших век, как мёртвый в толпе зевак.

Когда она входит, то понимает насколько здесь тяжело не то что смотреть, но даже и слушать. Слух превращается здесь в медленное весло, и лодка сознания долго причаливает к челу. В голове – слова, и мир на кончиках рук – Её монолог.

Зайдя в прихожую, Она снимает пальто, разувается, снимает и это и то, становится сама не своя, никому никто, сливаясь с пейзажем вешалок и кристальных форм. Снимает обручальное с пальца, протыкает гипсокартон и, судорогой сквозь хлороформ, заходит в тайную комнату, где проходит заседанье лито. Теперь вчетвером.

В комнате безбожно накурено. Со стен на Неё мычат две головы воловьи, каинова печать светит с автопортрета смерти заместо бра. В янтарном сумраке трое: один режет шахматы из умащенного ребра, другой чадит (он худощав и стар – не меньше ста), а третий пули из золота льёт в отсутствие серебра. Никто из них не размыкает уста - один по одну, двое по другую сторону зла и добра – все внимание: что будет Она читать?

Старик встаёт, тишину обнимает, как лучшую из гитар, и трогает струны: «Здравствуйте, я Каспар». А двое других молчат - это их главный дар.

Но даже вполнакала печати видно, насколько стала Она бледна - матрасик с ангельским молоком протёк на закат ланит. И чужой Её голос, как Китеж со дна: «Извините меня. Я не смогла Его сочинить».