И шум машин, и жести жест, и света свист, и ветра весть - в моём подлунном гараже, где груз души теряет вес; где хлам, тиски, доска, тоска; где лом и дым, арест и крест.

А ты стоишь в одних носках и проявляешь интерес ко мне, к всему, что мрак и тлен, что страсть и лень, восторг и страх. А ты стоишь в одном тепле и слышишь свет во всех ветрах. А я тебя, а ты меня, а мы друг друга и вокруг весь мир, молчание храня, да шорох губ, да шепот рук.

Но мой подсолнечный сарай - что твой просроченный урюк. Да ну его, помчались в рай - до райских врат сто лет не крюк. Айда туда на бой с судьбой - Рунет её не приструнит. А не со мной - Гараж с тобой и пусть Сарай тебя хранит.

Я починю свой пылесос и сяду за обтёртый нимб. И дунет ангел в мой клаксон. И пыль столбом пойдёт за ним.

Кино качалось, а жизнь кончалась, а жизнь прощалась.… Всех нас уела Венесуэла и Уго Чавес. И мама мыла латинским мылом мозги дочурке - всё о высоком. Пока просохнут - я окочурюсь.

Не надо, мама, ну, что ты, мама, я повзрослела - я полигамно хожу кругами и сплю налево, дышу не часто, но полной счастьем неполной грудью, и может завтра ударю залпом из всех орудий – не жизнь, а ходка, билет в Находку или Анадырь. Смотри рекламу: там – правда, мама, там – так как надо. А полный финиш - мой ясный Финист - подлянка сиреч. Я не из пепла, я просто спела его как Сирин.

И он испелся, и он разделся и быстро спёкся - ловец мгновений. Не то, чтоб гений -друг парадокса. Но только всё же мороз по коже: прижмись спиною – не так паршиво. Пока мы живы, всё – наживное…

Эх, мама, жалась - кина скачалась, а жись всё длится, листу фанеры всё треплет нервы моя столица. Гуляй, братушка, на всю катушку, на всю получку - давай азартно поверим в завтра, где мы под ручку: для ветлечебниц, как Гена с Чебой,- навеки пара, билет-компостер.

Любовь как постер. Как Че Гевара.

Дверь входная не заперта, ибо внутри нет ничего, что задержит взгляд. Зане взгляд, не задерживаясь, превращается в свет, иже горит не числом потребляемых ватт, а числом потреблённых лет. И век огрызается из-под оплывших век, как мёртвый в толпе зевак.

Когда она входит, то понимает насколько здесь тяжело не то что смотреть, но даже и слушать. Слух превращается здесь в медленное весло, и лодка сознания долго причаливает к челу. В голове – слова, и мир на кончиках рук – Её монолог.

Зайдя в прихожую, Она снимает пальто, разувается, снимает и это и то, становится сама не своя, никому никто, сливаясь с пейзажем вешалок и кристальных форм. Снимает обручальное с пальца, протыкает гипсокартон и, судорогой сквозь хлороформ, заходит в тайную комнату, где проходит заседанье лито. Теперь вчетвером.

В комнате безбожно накурено. Со стен на Неё мычат две головы воловьи, каинова печать светит с автопортрета смерти заместо бра. В янтарном сумраке трое: один режет шахматы из умащенного ребра, другой чадит (он худощав и стар – не меньше ста), а третий пули из золота льёт в отсутствие серебра. Никто из них не размыкает уста - один по одну, двое по другую сторону зла и добра – все внимание: что будет Она читать?

Старик встаёт, тишину обнимает, как лучшую из гитар, и трогает струны: «Здравствуйте, я Каспар». А двое других молчат - это их главный дар.

Но даже вполнакала печати видно, насколько стала Она бледна - матрасик с ангельским молоком протёк на закат ланит. И чужой Её голос, как Китеж со дна: «Извините меня. Я не смогла Его сочинить».

Опять нелепое всегда сломала пополам.

Из крана капает вода, как видно - по делам. И всё скользит, и всё дрожит, и дышит на лету, и хочет жизнь свою прожить, не уходя в тщету. А я опять ломаю дни, чтоб осмотреть нутро - в прошедшем времени они ложатся между строк.

Кури, свисти. Свисти и пой - и небо над тобой в своём молении тупом, как утренний гобой: звучит, свистит, поёт, и всё вокруг ему - в подхват хрипит и воет, в унисон на очень много ватт, и всё лепечет тяжело, вращаясь,скрежеща. Вращаясь - будто бы сверло у солнышка в лучах.

А я двусмысленна. И вот покажется на миг, что будто две нас не живёт. А нас живёт двоих один огромный толстый мир и жмурится хитро.

Мы так и не были детьми - не вышли из утроб.

Поезд наш тронулся, дрогнул гулко и покатил отсель. Чинно поплыли в окне бабульки, снежный потёк кисель, птички на проводе, запах вешний, глазки туда-сюда. По целлюлозине ручка брешет – борзая в поездах. Запах яичный, колбасный, чайный, ложки в стекло звонят. Если хотел ты, так получай же, вот тебе, на меня:

Вот тебе сабля и длинный ножик и уголок костра. Значит, руби, раз уж ты художник. Каша из топора. То есть топорней уже не будет. Дров нарубил – гори. После куреньем тебя разбудит тот, кто живёт внутри, или саму меня срубит, корень выкорчует, сожжет. Вот тебе кровный обжитый курень, печка и пирожок, слёзы засушены, словно корка от мандарина - в спирт горечь уйдёт, но идёт не скоро, так как всё время спит. Время излечит увечья смехом - губы на ус мотай. Вот тебе шуба с овечьим мехом счётных пред сном отар. Пашня под паром, лошадка, кошка, сени в букетах трав. Вот тебе прочная к мошкам кожа стойкая для отрав, желчных плевков и силков с дрекольем, для недалёких слов - всё это станет приколом школьным, вышколит ремесло.

Память крадётся запечной мышкой, мышцей сердечной бьёт. Как тут прикинуть своим умишком, если смеётся рот? Если любовь тебе надоела, значит - возьми ещё. Если она тебя не доела, значит - расправь плечо и допеки её в зольных кучках, кожицу обожги. Пусть её схватит огонь трескучий - ты ему помоги. После – вытаскивай, колупайся, всаживай ноготки, ловко верти, обжигая пальцы, всматривайся в глазки, солью посыпь и вгрызайся больно, ешь, пока горяча и становись, становись собою - свет её свят в очах.

День наш разжижен весною наспех, насморк снаружи нас. Так подымай своё горе насмех выше, чем нас весна. Горло луди развесёлым ветром, стаивай лёд с небес. Кто без греха? - лишь хромая ветошь, мы-то верняк - не без. Грешны, послушны страстям телесным – душно без них душе. Значит, тащи все тугие лески, удочки в камыше - там уловился серьёзный случай: сон ли, судьбак в сажень. Ну же, тащи, а не то получишь просто дрянной сюжет. Пойман! - расправиться, раскраснеться и распуститься в нить.

Может быть выбежим на конечной, чтобы в депо не сгнить?

Как же там было…

Там ли? - порох в берданке таял, снег трепыхался в искрах, кровь приливала в икрах, месяц в ветвях бодался, вьюга текла седая – сон или нос приставлен? Дальше – не по уставу, дальше – скрипит в суставах, гнётся и трётся в стыках, как ледоход по руслу – разом – и грустно, гнусно, как-то совсем по-русски, как-то совсем подавно…

Что ни прошу, всё – «дай мне»: холодно, хоть и близко (нет бы: «Помилуй дар мой!»). «Нате. А с вас – расписка и два кольца в пандане», - дьявол, он - в компромиссах. Чу, придержи рыданья - порох намок, снег высох, - чёрт! А была – светает...

Так ли? – нет визы в выси, вместо таланта – талер, тонешь в ребячьем визге, в сраном бельишке таешь, мелко летаешь – выстрел – млекопитаешь...

Ты ли? – всё это позже. Пил ли, втыкался в тыл ей - этот придёт, как пыжик станет оленем: пожил, роги пораспластырил, но прибоднёшь – и в позу. Будешь февральской стылью мне утыкаться между сисек, вскормивших стадо – жарко, хмельно и стыдно. Или, себе дороже: жалко, смешно и тало. «Сисек» - сказала тоже!…

Тупо, грешно, бесцельно – выбыли и забыли. Ты заходи – по делу…

Вместо тепла – усталость, вместо таланта – старость, вместо портвейна – виски – запросто и по-свински, затемно и по-свойски. «Вы из какого войску?» – ты мне по-аравийски. Я вам по-арамейски: «Я из того же воска». «Кто из пророков выжил?» – «Стоик пороком выжжен»,- икры надели лыжи, снег припорошил тайны…

Ветер лабал на теле две неблатные были: завтра и понедельник. А на конец недели – так, как мы и хотели,- невоскресенье сбилось.

Я расскажу про Никогда: он невысок, неважно сложен, не соскребал щетину с рожи и птиц не путал в проводах, он так дыряво многосложен, коряв как мерзлая вода. Он просыпается c утра, он знает книжку Камасутру, но он проводит время суток, плюясь, толкаясь и куря - он пьян всё время января, а в феврале - своя байда, и к марту точно не проспится. А в проводах – застряли птицы, в лушпайках семок – борода.

            Я расскажу про Никого - его и не было по правде. На эшафот он при параде - улыбка в сотни бравых вольт, где дьякон, облачённый в Прада, как государство – право, вой! Он не спасал нас от нужды и от себя он не спасал нас, но власти не кричал «Осанна!», и не водил нас в концсады, и не считал нас за пацанок, и не шептал змеёй: «Жиды!» Он просто вылетел из санок на лежаке – в одно касанье – и оказался не у дел. Он обалдел, он поседел, он в Откровении – списался, как Никогда - он спился, сссался. Какая тут литература!? – теперь он Юра. Или Мел.

Я расскажу про Ни-за-что. Потом - мы сами станем буквы, как та искрошенная булка в кармане твоего пальто: ни за царя, ни за народ, ни за свободу дуболомов. Здесь пусто, покати шаром: ни плоти постной, ни скоромной ботвы всклокоченной, ни чаш, правдивой горечью налитых. Потом – мы станем трилобиты. И брызжет выстрел холостой в упор, в висок, в песок - молитвой; в вечерний студень, в стылый гной фонарной слякоти несметной, где твой божественный минор в окурках - будто бы в насмешках, и брызжет, брызжет через край копилки хрупкой супоросой – Господь застрял в своих вопросах. Так будь героем, как Морозов – всё можно! - смейся на допросах, струю багряную киряй и искр красных хавай россыпь!

Я расскажу…а вдруг – беда? - как джинн в пандорровой бутыли. Мне на весну, Господь, дай силы: там Стикса талая вода из берегов выходит стылых, там мы останемся – латынью: Ничто, Никто и Никогда – пригодны только для цитат, как в морге трупик под простынкой.

Memento mori – Моррис? да?

Когда прокиснет мой язык

И станет смертию стреножен,

Я выну грешный черновик -

Как саблю острую из ножен!

Вот я как есть! – Мой чёрный нал,

Мои долги перед потомком,

Они бегут пред мной потоком

И омывают пьедестал.

Вотще хохочет злобный карл

И щерит зубы частоколом -

Ему я потайным глаголом

Сожгу, что он мне предрекал!

Ему горланной немотой

Сама забвенье уготовлю –

Вот кабль - он медный и витой -

С моею электронной кровью –

Любви божественной фиал.

Из потайной укромной папки

Я извлеку свой идеал –

Падите назмь, снимите шапки.

Когда я стану тяжелей,

Чем груз бессмысленной свободы,

Мой верный паж, подай мне соды

И в горло мертвенное влей.

Говоришь, пустота? Ты хоть думай сам: пустоты нет – одно пространство! В пустоту кладут, словно в клюв птенцам, звёзды вёрткие протуберанцы. В пустоте нет звука, зато есть свет – он там может быстрее мчаться, не поймай никто, так он может ведь раз случиться и не кончаться. Пустота – не дом, где прибита суть: на четыре – стена и пол - низ, потолок – вверху; пустота – сосуд: чем угодно его наполнишь.

«Ну, смотри…» - и сам засопел, и мне сладким телом ресницы склеил. Чтоб побыть одной отвернусь к стене - буду видеть, что мне велели…

Людям с тонкой душевной организацией и безупречным чувством вкуса, рекомендуется бежать искуса и не читать следующие пять абзацев: Очень много словесного мата!Кто не спрятался - я не виновата!

Утро треснет по шву, размолотит дурь и со сна ослепит на чутку. Я со сна – сосна (а по правде – дуб) – вся занозиста и не чутка. Вот был сон – так сон, а теперь – вставай и вали на работу, Машка? и опять кровать приводи в кавай, будь расхристанной, как ромашка? Но пока ворчу я, пока телюсь, ты запустишь мне пальцы в космы…

Я люблю! И в глаза я в твои, как в шлюз, выхожу в незакрытый космос.

Прораб Тарасов любил про рыб болтать – был рыбак заядлый. Это во-первых, а во-вторых все бабы его – наяды. И вроде прораб он, а не моряк, бригада его – таджики, но ночью он грезил о якорях едва успевал ложиться.

Его знакомый – матрос Смирнов - замечен начальством не был: пять лет в матросах, хлестал вино, любил помечтать о небе при сушке феном, летал во сне, был ростом под два с копейкой, топтал кораблики по весне, листы распинал на рейках – бежал на ветер, чтоб он поймал тщедушек его воздушных, а ветер делал из них форшмак - он ночью рыдал в подушку.

Жена Смирнова – почти вдова, блондинка с улыбкой детской, читать любила, играть в слова, работала стюардессой. Она готова писать почти, но всё не даётся случай - сейчас до койки бы доползти, куда уж - дойти до ручки. Она спала, не задёрнув штор, и к ней заходил Тарасов, и переживал свой душевный шторм с матроскою на матрасах.

Смирнов в походе кирял вискарь, рыдая в солёный ветер, и падал навзничь – ну, прям Икар иль может быть юный Вертер. Он спал с женой потому, что был в Тарасова прочно втюрен. Жена всё знала, жена сюжет искала литературе…

Писатель совсем не любил писать - он славы хотел и домик. Ну, там, Переделкино, чтоб леса, коровник с коровой дойной, чтоб парк с запрудой, тумана муть... Боялся любви взаимной, боялся правды и потому писал, что «всего боимся». Он их придумал – их всех троих, он был для них просто Богом. Не тем, входящим в Ершалаим – ухоженным, как Набоков.

Ещё там, кажется, был бобёр – он строил свою запруду и был естественен, как отбор – бобром быть совсем не трудно.

Знаешь, и так бывает: любовь уходит и не убивает, и даже дверь за собою не закрывает, и счастье не убывает. Заходят разные, не стучат, берут по стольнику на общак, и возвращаются через час, выпивку волоча. Потом бывает ещё вот так: разные все тикают, нервный тик превращается в неверный шаг, душа откидывается на дуршлаг и в раковину обтекает. Добавишь мяса и вот уже душа - не душа людская, а лапша морская – кушайте, не спеша.

Но ты спешишь, тяжело дышишь, принимаешь фестал, понимаешь, как по-мартеновски ты устал руду словесную переплавлять в металл. Приходят черти, снимают с металла шлак, отливают в форму, жарят на сковороде, наносят эмаль и лак, но толи они не знают буковок «пи» и «де», толи они действительно очень любят людей, но в итоге ты получаешь скабрезный нагрудный знак из серии «спроси меня как?» чтоб гордо его надеть.

Потом ты собираешься с мыслями, мысли отмазываются: мол, сегодня последний звонок, или посмертный венок, или сегодня я ел чеснок - ты оказываешься безмысленно одинок и вздыхаешь сутуло: всех приютил, а себя не смог, и сыплешь в пространство мат. А тут ещё скоро март и медвед залезет в твой теремок. В общем, вскакиваешь со стула, пинаешь дверь со всех ног…

А любовь, оказывается, уже вернулась и подглядывала в замок.

Потом бывает ещё вот так: я сижу и прикладываю ко лбу пятак.

Суббота пятится. Где ж ты мой смешной, как пятница, глубиной своею, преданностью одной, своей первобытной верой. Одной сегодня идти домой, одной сегодня месить дерьмо, одною грезить твоей Москвой: потёмкинской, злой, фанерной.

Кончаю конченый мой рассказ. Суббота завтра - она близка. Гораздо ближе чем твой плацкарт, но далее чем намедни. И мне б ладошку твою ласкать, покрепче тискать, не отпускать, но куллер вертится у виска - трещит пластмаскою в нём тоска и шарик за ролик медный.

Божок порхнёт в мой короткий миг. Скажу божку я : «Ах, mon ami, нагими видами не корми и в сердце стрелой не торкай, а лучше тело с меня сними и снимки почтой ему вкузьми.» Смотрю на плоский стеклянный мир за форточкой мониторной.

Божок взбрыкнул, его след простыл, тоска настырно заходит в тыл. И как, скажи над собой расти, коль рост превратилась в постер - растить рога и рубить хвосты? Апостиль в корочке опостыл. Но можно дальше катать посты и щериться как апостол.